В июле 1980 года Лакан приезжает в Каракас, чтобы принять участие в Первой Международной Встрече Фрейдова поля. Впоследствии, благодаря инициативе Жака-Алена Миллера, эти встречи перерастут в конгресс, объединяющий членов Всемирной психоаналитической ассоциации. На этой встрече Лакан произносит вступительную речь и заявляет своим слушателям: «Вам предстоит стать лаканистами, если вы того желаете. Я — фрейдист.
Вот почему я считаю нужным сказать несколько слов о дискуссии, которую я веду с Фрейдом, и началась она не сегодня.

Итак: мои три — отнюдь не его. Мои три — это реальное, символическое и воображаемое. Я рассматриваю их с точки зрения топологии, располагая их в так называемом Борромеевом узле.
Я предоставил это своим. Я предоставил им это, чтобы они могли разобраться в своей практике. Однако разбираются ли они в этом лучше, чем в топике, которую Фрейд завещает своим? »
Это очень поучительно. С одной стороны, он оставляет нам выбор называть себя лаканистами, в то время как сам он называет себя фрейдистом.
Тем не менее, он утверждает, что его подход вытекает из дебатов, которые он всегда вел с Фрейдом, и затем предлагает нам плод этих дебатов, то, что он называет «моими тремя»: три регистра, которые он различает как реальный, символический и воображаемый, регистры, которые он помещает в топологию, в топологию Борромеева узла. Таким образом, «свои три» он отличает «от трех фрейдовских», которые относятся ко второй топике Фрейда: Я, Оно и Сверх-Я.

Эти слова Лакана обладают для меня значением завещания. Его наследие не станет мертвой буквой, если мы будем использовать его в своей практике. В этом смысле «его три» могут служить инструментом для чтения.Поэтому я предлагаю прочесть классический случай Фрейда в свете последнего и самого последнего учения Лакана. Случай Доры неисчерпаем, и мы постоянно возвращаемся к нему, поскольку еще не закончили извлекать из него уроки. Я предлагаю, с одной стороны, подчеркнуть проблематичность истерического симптома и, с другой, поднять острые вопросы, связанные с неразберихой истерички в отношении женственности как неотъемлемой части ее синтоматической позиции.

Давайте перейдем непосредственно к случаю. Напомню основные моменты. В возрасте 18 лет отец отводит Дору к врачу, который уже лечил его в прошлом, не ошибся в диагнозе и применил эффективное лечение. Дочь с детства страдает от соматических симптомов. В возрасте 8 лет Дору лечат от респираторных нарушений — врач объясняет ее одышку нервным расстройством. В возрасте 12 лет у Доры начинаются мигрени и приступы нервного кашля.
Эти приступы кашля продолжаются и в ее 18 лет, в сочетании с полной афонией. Эти истерические симптомы характеризуются Фрейдом как «обыденные»[2]: одышку, нервный кашель, афонию, а также «дурное настроение, истерическую неуживчивость и, вероятно, не задуманное всерьез taedium vitae»[3]. Фрейд сразу же расценивает как принадлежность к «маленькой истерии», не находя в ней симптомов, характерных для больших форм истерии того времени.

Событием, побуждающим отца обратиться к профессору Фрейду, становится прощальное письмо дочери, оставленное родителям для прочтения, в котором она сообщает, что не может больше выносить жизнь. Как отмечает Фрейд, Дора сама позаботилась о том, чтобы родители нашли и прочитали это письмо. Отец Доры представлен нам Фрейдом как талантливый человек, очень активный, «крупный промышленник, наслаждающийся прекрасным материальным положением»[4], который, тем не менее, был болен, годами страдая от последствий сифилитической инфекции, полученной до брака[5]. Мать пациентки, скромная невзрачная женщина, описанная Фрейдом как «малообразованная и, прежде всего, неумная»[6], которая после болезни мужа была полностью поглощена симптомом навязчивой уборки дома. Молодая девушка, не находя свою мать достойной интереса, сторонится ее влияния, не преминув при этом сделать ее объектом резкой критики.

Очевидно, что мать Доры, с которой Фрейд никогда не встречался, отсутствует в рассматриваемой клинической картине. Однако мы сожалеем, что в клиническом отчете нет никаких элементов, связанных с опустошением (ravage) в отношениях между матерью и дочерью.

У Доры есть брат на полтора года старше ее, который, как отмечает Фрейд, «когда-то был образцом, на который были устремлены ее честолюбивые помыслы»[7], став, таким образом, опорой её фундаментальной нарциссической воображаемой идентификации.

Фактически, для Фрейда единственный, кто действительно имеет значение «в ткани инфантильной и патологической истории Доры»[8] — это отец. Но это не один отец, как таковой, — как мы узнаем, это отец и его симптомы. Фактически, отец Доры представляет Фрейду недавние симптомы своей дочери, устанавливая связи со своей собственной ситуацией. Мы узнаем, что отец был очень привязан к дочери и что их связывала взаимная нежность. Нам рассказывают, что эта нежность усилилась в результате многочисленных тяжелых болезней отца, которые проявились, как только Доре исполнилось шесть лет. В это время из-за туберкулеза отца семья переехала в небольшой городок, где прожила десять лет, в город Б., где и произошла судьбоносная встреча.

В городе Б. семья завязывает тесную дружбу с проживавшей там несколько лет парой К. Госпожа К. ухаживает за отцом Доры во время его тяжелой болезни, в результате чего «получает бесконечное право на его благосклонность». С этого момента К. еще больше сближаются с семьей Доры и со временем образуют с ней и ее отцом, выражаясь языком Лакана, все более гармоничную «кадриль»[9]. Пока госпожа К. занимается симптомами отца, девушка с большой заботой ухаживает за детьми семьи К., становясь, в свою очередь, объектом внимания господина К. В отношении этой ситуации никто не высказывается. Обмен подарками и цветами продолжается, пока однажды баланс ситуации не нарушается и вся «композиция распадается»[10].

Девушка согласилась прогуляться с господином К. по берегу озера. Он стал с ней сближаться, она ответила ему пощечиной и с того момента больше не могла выносить отношений своего отца с госпожой К. Дора намекает на возможное самоубийство, требует от отца разорвать прелюбодейную связь, заявляет, что стала объектом одиозного обмена, поскольку отец отдает ее на милость господина К., чтобы обрести покой и всецело отдаться своим отношениям с госпожой К. Что же произошло?

Фрейду удастся прояснить это нарушение равновесия слишком поздно, в момент, когда ему придется расплачиваться за свое замешательство в отношении интереса Доры к госпоже К. — ядру ее наслаждения. Фрейд позволил себе увлечься истерическим вымыслом, то есть эдиповым вымыслом, полагая, что Дора, так сильно любившая своего отца, испытывает влечение к господину К., заменителю отца. Эта сложность сильно его запутала при объяснении случая. В спорах с Фрейдом, которые он ведет на протяжении всего своего преподавания, Лакан извлекает определенные уроки из этой неудачи Фрейда.

Одно из главных последствий этого — отделение психоанализа от фрейдистского мифа, перемещение его за пределы отца, что открывает путь к существованию ( ex-sistence) реального наслаждения. Тем не менее, Фрейд ясно видел, как в обвинении Доры работает аспект «лживой истины». Почему она требует от отца прекратить отношения с госпожой К., если до этого она поддерживала их узы, поощряя и соучаствуя в их поддержании? Дора была активным участником беспорядка, на который она жаловалась. Ее действия способствовали коллективной слепоте, и вдруг, после сцены на озере, она отказалась закрыть глаза и осудила ситуацию. Но нужно было продвинуться в лечении, чтобы ситуация прояснилась.

Вернемся к симптому Доры. Фрейд с самого начала заподозрил, что ее симптом был связан с ситуацией отца, что также раскрыло значение сексуального фантазма. Истерический симптом сгущает на стороне смысла истину, относящуюся к фантазматическому значению, в то время как его сторона наслаждения становится событием тела. Тело Доры «наслаждается собой»[11] в симптоме, как тело, страдающее от затрудненного дыхания, афонии и кашля. В ходе этого короткого анализа, длившегося всего три месяца, означающее Vermögen, которое обозначает одновременно «состояние» и «потенцию», появилось в нужный момент в устах Доры, утверждающей, что Госпожа К. любит ее отца лишь потому, что он человек состоятельный.
Фрейд воспринимает это утверждение как маскирующее свою противоположность, а именно, что у ее отца не было состояния, иначе говоря, что как мужчина он был импотентом. С помощью эквивока йазыка Фрейд распознает «jouis-sens»[12] (игра слов между jouissance (наслаждение) и sens (смысл) — прим. ред.) симптома как эхо орального наслаждения в теле.
Действительно, Фрейд напоминает, что девушка прекрасно понимала, что мужчина-импотент может прибегнуть к другим способам сексуального удовлетворения, задействовав те органы, которые были у неё раздражены — горло и ротовую полость. Таким образом, по мнению Фрейда, симптом представлял собой «ситуацию сексуального удовлетворения per os между двумя людьми, любовная связь которых её постоянно занимала»[13]. Интерпретация Фрейда попала точно в цель, судя по ее эффекту, который заключался в снятии симптома.

Вместе с Лаканом мы можем утверждать, что тело Доры «наслаждается самим собой» через симптом, в результате активации следов примитивного орального наслаждения. Таким образом, Единое (Un) симптома поддерживает вымысел несуществующей сексуальной связи между её отцом и мадам К.

Как показал Фрейд, оральное наслаждение, которое удовлетворяется в симптоме, происходит от примитивного удовлетворения, след которого активируется при повторении и свидетельствует о фиксации.

Будучи ребенком, Дора сосала палец, и предавалась она этому безудержному удовольствию до четырех-пяти лет. Она рассказала Фрейду об одной сцене из своего раннего детства. Дора видит себя на полу в углу, она сосёт большой палец левой руки, в то время как правой рукой она треплет за ухо своего брата, который спокойно сидит рядом. Фрейд находит в этой сцене «полноценный способ самоудовлетворения через сосание»[14]. Это замечание Фрейда указывает на аутистическую природу наслаждения. В своем последнем учении Лакан придал аутистическому регистру наслаждения значение наслаждения Одного самого по себе (Un tout seul), без Другого. Таким образом, в рассматриваемой сцене тело Доры, удовлетворяющее себя сосанием — это тело как «наслаждающаяся субстанция»[15]. В то же время присутствие тела старшего брата, находящегося рядом с ней, дает ей первую матрицу воображаемой идентификации с мужским альтер-эго, на этот раз вводя в игру тело как воображаемую консистенцию (consistance). Композиция сцены очень интересна: с одной стороны, тело маленькой девочки наслаждается сосанием, цепляясь за воображаемую консистенцию тела ее брата. Она видит себя в этой сцене с позиции своего воображаемого двойника[16]. Старший брат, как альтер-эго, дает ей основу для примитивной мужской идентификации, со стороны i(a) .

Мужская идентификация разыгрывается по отношению к отцу с двух сторон.
С одной стороны, через черту импотенции, взятую у отца — черту, которая подчеркивает кастрацию отца, осуществленную через символическое. Истерическая стратегия заключается в поддержке отца-импотента.
Другой аспект идентификации с отцом поддерживается симптомом, связанным с кашлем. Кашель — это не черта, а буква наслаждения, поскольку он выводит на первый план болезнь отца, болезнь, которая подчеркивает вину отца в виде сифилитической инфекции.

Поскольку отец когда-то страдал легочным заболеванием, а ее собственный кашель был вызван катаром, Фрейд должен был прочитать в упреках Доры в адрес отца, что катар этот не был пустяком. Действительно, её мать когда-то страдала от вагинального катара, предположительно не без связи с венерическим заболеванием отца. Она сама страдала от белых выделений, которые Фрейд связывал с мастурбацией. Означающее «катар» в его метонимическом смещении указывает на болезнь и чувство вины. В этих условиях кашель Доры, по словам Фрейда, возвещал миру: «Я папина дочка. У меня такой же катар, как у него. Он сделал меня больной, так же как сделал больной маму. От него у меня порочные страсти, которые наказываются болезнью»[17].

Мы считаем это прочтение Фрейда образцовым в том смысле, что в нем ясно говорится, что симптом Доры заставляет отца вне-существовать (ex-sister), но не в качестве символического, а как симптом, обеспечивая ей родство, которая является не символическим или воображаемым, а реальным. Лакан переформулирует этот тезис в книге XXIII Семинара, утверждая, что «отец — это симптом, или синтом»[18], и как таковой он вне-существует воображаемому, реальному и символическому, обеспечивая их «загадочную связь». Именно в этом качестве симптом, как четвертое кольцо борромеева узла, является оператором консистенции, связывающей воедино три других. В этом отношении симптом Доры обеспечивает père version (игра слов между «версией отца» и «перверсией» — прим. пер.), другими словами, версию по отношению к отцу и версию отца. Версия отца, поддержанная буквой симптома, задействует как предполагаемое у отца наслаждение, так и его вину («faute » также переводится как ошибка — прим. пер.), сгущенные в симптоме. Таким образом, мы видим, что если симптом Доры — это версия по отношению к отцу, то эта версия может быть только реальной в том смысле, что именно реальное отца вступает здесь в игру.

Кроме того, что касается вины, Лакан дает нам ценное указание в Семинаре XXIII, когда он отмечает с помощью проходящего сквозь разные языки прочтения, что обозначение sin в английском языке означает первичную вину, грех, и что это означающее задействовано в написании синтома.[19] Между виной и наслаждением существует тайная солидарность, поскольку всякое действенное наслаждение есть наслаждение Единого (Un), по «вине» («faute» de можно также перевести как «по причине отсутствия» — прим. ред.) наслаждения Другого, которого не существует. Дыра сексуальной связи тем самым делает наслаждение виновным. Синтом как таковой приходит, чтобы исправить эту ошибку (faute), относящуюся к тому, что ни в каком случае не записывается, обеспечивая тем самым исправление ошибки записи борромеева узла через написание буквы наслаждения, которое никогда не перестает писаться на месте сексуальной связи, которая не записывается. Вина отца говорит не только о его юношеских грехах, но и о том, что отец, столкнувшись с реальным, бессилен. У него нет средств, чтобы « спасти её »[20] как говорится в первом сне Доры, спасти её от сексуального или излечить от невозможного, о котором идет речь в сексуальном. Таким образом, симптом служит Доре для того, чтобы собрать воедино версию отца, а также версию связи между полами, воплощая в жизнь версию Женщины, которой не существует.

Действительно, Лакан очень рано дал понять, что для Доры «Женщина (La femme) — это объект, который невозможно отделить от примитивного орального желания»[21]. Это предположение Лакана станет менее загадочным начиная с Семинара Еще, когда он подойдет к выходу из фрейдовского тупика, выраженного в загадочном для Фрейда вопросе: «Чего хочет женщина?» Чтобы вывести психоанализ из этого тупика, Лакану придется освободить женщин от все-фаллической логики. Он разрабатывает логику сексуации, открывая невозможное сексуальное и возникающие из него способы наслаждения на мужской и женской стороне. Кратко напомним об этом фундаментальном вопросе: сексуальное проделывает дыру. Для говорящих существ, или parlêtres, сексуальная связь не записывается. Язык отделил нас от инстинктивного знания, записанного в теле и относящегося к полу. Эта невозможность отдаляет и отделяет нас от режима необходимости и ставит на путь случайности встречи. Таким образом, встречи — это резонанс или созвучие на уровне бессознательного.

Итак, если в бессознательном, как говорит Лакан, означающие совокупляются друг с другом, чтобы произвести образование бессознательного, то и само бессознательное вращается вокруг невозможной дыры, касающейся сексуального. Это и есть реальное бессознательного. Тело наслаждается, но оно наслаждается Единым (Un), означающим как Единым самим по себе, и это Единое не имеет связи с Другим. И вот на место этого отсутствия означающего, которое могло бы установить связь, вписывается означающее, восполняющее отсутствие «ab-sex» (лакановская игра слов, в паре со словом «ab-sens», где звучат «отсутствие» (absence) и «sens» смысл — прим. ред.), и это — фаллическое означающее. Бессознательное фаллоцентрично и даёт нам вымыслы, касающиеся сексуального смысла, которого не существует. В отношении фаллической функции, «семантической» функции по отношению к сексуальному, говорящие существа определяются в отношении своей модальности наслаждения. Для одних это Всемужчина, чье наслаждение полностью фаллическое, а для других — порядок не-всего по отношению к фаллическому наслаждению, поскольку часть этого наслаждения ускользает, не вписываясь в фаллическое, будучи добавочным (supplémentaire) наслаждением, вне фаллоса, невыразимым, реальным, то есть вне смысла. В этом половом разделении, которое не связано с анатомическими различиями, Лакан указывает, что с мужской стороны объект маленькое a занимает место партнера, отсутствующего в фантазме. Можно записать это: \frac{a}{S(\cancel{A})} , где маленькое a приходит на место место пустого множества, заменяет собой пустое множество.

Объект a приходит на смену Другому в форме причины желания, будь то объект для сосания, анальный объект, взгляд или голос. Именно как заместители Другого эти объекты призываются на место причины желания, напоминает нам Лакан. Он также указывает, что объект поддержки-замещения, замещения Другого в форме объекта желания, является а-сексуированным (a-sexué, sexué — наделённый полом — прим. ред.). У объекта маленькое a нет пола (sexe); он заменяет Другого партнера в качестве причины желания. И именно благодаря этому искусству замещения мужчина воплощает в жизнь Женщину, которой нет. Именно кажимость бытия объекта маленькое a заставляет верить в существование Женщины, которой не существует[22]. С помощью бытия заполняется дыра в существовании (ex-sistence). Не так ли обстоит дело с Дорой, которая заставляет существовать (ex-sister) «Женщину, которой не существует» через наслаждение оральным объектом? Таким образом, Дора «корчит из себя мужчину», участвуя в заблуждении, связанном с hommosexuel[23] (неологизм Лакана от homme – человек, мужчина и homosexuel — гомосексуальный — прим. пер.) которое заключается, согласно Лакану, в замещении объектом а-сексуированным означающего, которого не хватает в Другом. С одной стороны, через наслаждение симптома Дора воплощает в жизнь сексуальную связь, которой не существует между её отцом и госпожой К., одновременно обеспечивая себя версией отца, которая записана как буква наслаждения на месте вины (ошибки) (faute), как недостатка записи сексуальной связи, которой не существует.

Эта версия также воплощает существование Женщины, через фиксацию орального наслаждения. Симптом как событие тела записывается буквой наслажде

Рассмотрим теперь функцию истерического симптома как препятствия для женственности. Мы знаем, что Дора безгранично обожает госпожу К., и это обожание помещает тело госпожи К. на особое место. Фрейд говорит нам в этой связи, что она «восхваляла ‘’восхитительную белизну ее тела’’ в тоне, скорее напоминающем тон любовницы»[24]. Мы знаем, что Фрейд не сразу осознал важность мадам К. в экономике наслаждения Доры-истерички, будучи порабощенным своими эдиповыми предрассудками, согласно которым объектом интереса Доры был не кто иной, как господин К. в качестве заместителя отца.

Но наконец приходит второй сон Доры, который проясняет сцену на озере и место госпожи К. в экономике наслаждения Доры. Текст сна: «Она бродит одна по чужому городу, она видит улицы и площади». Далее следуют ассоциации Доры о своем сне. Чужой город: она получила альбом с видами одного из немецких городов. Это был подарок от молодого инженера, который ухаживал за ней. Другое воспоминание: в Вену приезжал кузен, и она собиралась показать ему город; этот кузен напомнил ей о ее первом коротком пребывании в Дрездене. В этом городе она бродила как неприкаянная и в одиночестве посетила картинную галерею. Перед Сикстинской мадонной она провела два часа в благоговении, созерцая и мечтая. «Когда я спросил ее-,— писал Фрейд, — что именно в этой картине ей так понравилось, она ответила растерянно. Наконец, она сказала: «Мадонна»». В композиции этой картины Рафаэля мы видим важность занавеса, обрамляющего окно. Полуоткрытая занавесь служит покровом, который приподнимается, открывая тайну величественного материнства Девы Марии. Спустившись с небес к смертным, она является знаком небесного потустороннего мира, вызывающего в памяти божественную тайну. Окно служит обрамлением для взгляда зрителя, подчеркивая то, что показывается, то, что становится видимым. Треугольная структура живописной композиции помещает Богоматерь над двумя другими фигурами, образующими пару: святыми Сикстом и Варварой, двумя мучениками первого периода христианства. Сикст поднимает глаза к Мадонне, и Варвара смотрит на смертных свысока. Она — символ дочери, принесенной в жертву отцом, потому что, захваченная христианской верой, она отказывается выйти замуж за человека, которого отец предлагает ей в мужья, потому что хочет посвятить свою жизнь поклонению Вечному Отцу.

Ее запрут в башне, и, поскольку она не отречется от своей веры и не подчинится просьбе отца, он сожжет ее. Внизу, на краю окна, сцену украшают два шаловливых херувима. Мы видим, как Богоматерь идет вперед или спускается вниз, неся на руках ребенка. Она несет своего сына словно жертвоприношение, божественное жертвоприношение того, кто был рожден, чтобы быть принесенным в жертву для спасения человечества от его первородного греха. Дора простояла перед этой картиной два часа. Она была очарована и захвачена Мадонной. По мнению Фрейда, Мадонна — это она сама, девственница и мать. Мать, какой она могла быть для детей госпожи К., восполняя своей заботой и присутствием мать, которая была слишком занята своим любовником. Девственницей, потому что после знаменитой сцены на озере (между 9 и 15 месяцами после этого) у Доры появились симптомы, напоминающие приступ аппендицита, через которые она выражала фантазм о родах. По Лакану, перед Мадонной Дора оказывается вовлеченной в тайну женственности. Она не может разгадать эту тайну на уровне того, что видит, поскольку эта тайна, как и все тайны, не относится к видимому порядку. Однако, как говорит Лакан, мы говорим по-французски «que ça vous regarde, de ce qui requiert votre attention» (буквальный перевод «это на вас смотрит, требует вашего внимания»), следовательно, мы можем сказать, что тайна женственности, которая поглощает внимание Доры, наблюдает за ней. Дора, очарованная увиденным, не осознает, что за ней наблюдают. Мадонна смотрит на нее, взгляд находится не на ее стороне.

Дева Мария, несущая ребенка, как и любая картина, представляет взгляд. Великолепие Мадонны как взгляда заменяет собой отсутствующее означающее Другого и становится для Доры источником восхищения, созерцания и оцепенения. Это воплощение ухищрения, согласно которому тайна женственности, которая сгущает и возвышает «существо женщины», есть не что иное, как предположение относительно объекта маленькое a, представленного на картине взглядом. Взгляд нельзя увидеть, он не зеркален, но он поддерживает мираж образа тела, будучи облеченным в образ тела, который всегда, в определенном смысле, является образом себя: \frac{i(a)}{a} . Дора интересуется госпожой К. постольку, поскольку она женщина, и более того, женщина, к которой отец ее привязан настолько, что не может без нее обойтись. В этом отношении мы знаем, что Дора до знаменитой сцены на озере была доверенным лицом госпожи К., что у них были интимные отношения, что они спали вместе, что Дора была в курсе интимной жизни К. и что все, что Дора знала о сексуальности, она получила из уст госпожи К. и из их совместного чтения. Таким образом, госпожа К. была для Доры «той, кто знает, что необходимо мужчине для наслаждения». Тем самым она содержит в себе загадку женственности и загадку того, что для отца предстает как событие тела, в качестве симптома[25]. Мы знаем, что Лакан в своем последнем учении сформулировал, что женщина имеет для мужчины функцию симптома, поскольку она является для него выражением того способа, каким он наслаждается бессознательным.

Так, тело госпожи К., которое восхищает Дору своей белизной, содержит секрет наслаждения отца, и в этом смысле, в качестве женского тела, тело госпожи К подчеркивает, что интерес Доры обусловлен тем, что это тело «является симптомом другого тела»[26]. Отец Доры наслаждается через тело госпожи К.; Дора, в свою очередь, подыгрывает господину К., принимая его ухаживания и подарки. Тем не менее она не соглашается с тем, чтобы ее тело стало для него симптомом, или, во всяком случае, доходит здесь до определенного предела. Это ухищрение разрушается, когда во время знаменитой сцены на озере он произносит роковую фразу: «Вы знаете, что моя жена ничего для меня не значит». Не совершает ли он досадную ошибку, говоря Доре, что его жена не является для него симптомом? Мы можем предположить, что да. И действительно, с этого момента девушка становится несговорчивой, не желая мириться с продолжающимся романом отца с дамой его сердца. Фраза господина К. проделывает дыру. Она раскрывает слепое пятно. Шарм разрушен, проявляется ужас, шествие слепых заканчивается. Дора поставлена перед свершившимся фактом: за оболочкой восхитительной белизны тела госпожи К. для ее мужа ничего нет. Конверт пуст, он содержит только дыру. Кроме того, ей нужно согласиться воплотить для господина К. бытие того радикально Другого для него, и для себя самой.

Как мы можем прочесть то, что произошло в сцене у озера? Прежде всего, давайте примем принцип, согласно которому «пол не определяет никакой связи у говорящего существа»[27]. В результате мужчины и женщины оказываются в одинаковом положении по отношению к сексуальной не-связи. Но с того момента, когда «другой пол поддерживается синтомом», как выражается Лакан, то есть, когда женщина является синтомом для мужчины, возникает связь[28].

Это говорит нам о том, что пара, какой бы она ни была, скрепляется только синтомом. Поэтому нам кажется, что для Доры было невыносимо слышать от господина К., что его жена не является для него синтомом, и что он хочет, чтобы им была Дора. Поскольку для нее это не так, то «она остается так называемым истерическим симптомом… то есть, как это ни парадоксально, ее интересует только другой симптом», как отмечает Лакан и добавляет далее: «Истерический симптом, резюмирую, — это симптом для LOM (неологизм Лакана от L’Homme – человек — прим. пер.), чтобы заинтересоваться симптомом другого как такового: и это не требует взаимодействия тел»[29]. Действительно, Дора интересовалась госпожой К. как женщиной-синтомом другого тела, а также интересовалась детьми госпожи К. как синтомами тела Мадонны, которое госпожа К. могла воплотить. В этом четырехстороннем узле достаточно было распутать один из терминов, чтобы остальные, с точки зрения Доры, пошли своим путем. Мы можем заключить, что если пара, какой бы она ни была, держится вместе благодаря ухищрению синтома и если синтом подразумевает, что одно тело может быть симптомом другого тела, то в данном случае тела, которые наслаждаются сами собою, образуют пару только через случайную встречу с другим телом, которое заставит в них резонировать «непрозрачное наслаждение, исключающее смысл»[30].

[1] Доклад для группы «Исследование и изучение лакановского психоанализа в Москве» 16 марта 2024 года.
[2] Фрейд З., «Знаменитые случаи из практики», Когито-центр, Москва, 2007, стр. 50
[3] Там же
[4] Там же, стр. 46
[5] Там же
[6] Там же, стр. 48
[7] Там же
[8] Там же, стр. 44
[9] Лакан Ж., «Слово о переносе», Международный психоаналитический журнал N8, Гнозис, Москва, 2019, стр. 80
[10] Там же
[11] Lacan J. , La Troisième, Lacan au miroir des sorcières, La Cause freudienne, n° 79, Navarin Editeur, Paris, 2011, page 25.
[12] Lacan J. Télévision, Autres Ecrits, Le Seuil, Paris, 2001, page 517.
[13] Фрейд З., op. cit., стр. 68
[14] Там же, стр. 71
[15] Лакан Ж., Семинар Книга XX « Ещё»,
[16] Лакан Ж., «Слово о переносе», стр. 82
[17] Фрейд З., op. cité, стр. 93
[18] Lacan J. , Le Séminaire Livre XXIII, Le sinthome, texte établit par J.-A. Miller, Le Seuil, Paris, 2005, p. 19.
[19] Там же, p. 13
[20] Фрейд З., op. cité, стр. 81
[21] Лакан Ж., «Слово о переносе», стр. 82
[22] Lacan J. , Le Séminaire Livre XX, Encore, pages 58.
[23] Там же, стр. 115
[24] Фрейд З., op. cité, стр. 78
[25] Lacan J. Joyce le symptôme, Autres Ecrits, Le seuil, Paris 2001, page 569.
[26] Там же
[27] Lacan J. Le Séminaire Livre XIX, …Ou pire, texte établit par J.-A. Miller, Le Seuil, France, 2011, page 13.
[28] Lacan J. , Le séminaire Livre XXIII, page 100-101.
[29] Lacan J. , Joyce le symptôme, op. cité, page 569.
[30] Там же

Перевод с французского Инги Метревели в редактуре Глеба Напреенко