Образы, организующие для субъекта его окно в реальность, являются «неизгладимыми» не столько потому, что они продолжают присутствовать в памяти субъекта, но потому, что они указывают на структурную связь с символическим порядком или с наслаждением. Именно так Лакан выстраивает воображаемые отношения, изложенные им на схеме L. Они представляют собой то, что для каждого субъекта образует его собственные способы наслаждения между ужасом, который кроется за объектом, и идеализацией этого объекта посредством любви. В связи с этим, неизгладимый образ, если перефразировать Жана-Люка Годара, это не просто образ, это точный образ[1]. Иными словами, это образ, о котором субъект будет часто вспоминать не потому, что он сохраняется в его восприятии или в его воспоминаниях (первые страницы текста «О вопросе предваряющем…» решают проблему percipiens), но именно потому, что этот образ в анализе позволяет субъекту воздействовать на структуру. Следовательно воображаемое, которое так часто представляется как нечто единообразное, допускает различия внутри себя. Сейчас Пьеру шесть лет. Он ходит ко мне с четырех. Я представлю ход его лечения в пяти эпизодах, каждый из которых будет сопровождаться комментарием. Сначала мы увидим то, как образующее единство воображаемое, воображаемое Одного-целого (Un–tout), отступает вследствие установления переноса. Затем выделение двух знаменательных образов позволит мне продемонстрировать тот способ, которым в этом случае представлены знак отличия и метка, а также то, как благодаря тому, что эти образы свидетельствуют об аналитическом оформлении симптома и позволяют приступить к конструированию фантазма, они могут служить ориентиром для интерпретации и определения позиции аналитика.

Пьеру было два, когда родилась его сестра. Несомненно, это было травматично. Он жил со своей матерью в деревне у бабушки с дедушкой. Отец по долгу службы должен был жить в Париже, а его жена не решалась уехать с ним. Со дня рождения младшей сестры Пьер систематически отказывался есть твердую пищу (исключением были лишь некоторые сладости). Тогда же его мать начинает сильно тревожиться из-за этого. Она едет в Париж, начинает собственный анализ и определяет сына в детский сад. Спустя шесть месяцев в саду Пьер не говорит с воспитательницей, устраивает драки с другими детьми и продолжает отказываться от «нормальной» пищи.

Когда ребенок попадает в приемную [психоаналитика], он прижимается к матери, и вместе они очень встревожены. Этой внешней «привязанности в стиле Боулби»[2], однако, противоречит тот факт, что мы имеем дело с субъектом, который уже смог в отношениях с Другим разыграть как означающий отказ, отмеченный символическим событием (рождением сестры), так и соответствующий невротический ответ (с опорой на «ничто» в качестве объекта в попытке восстановить неразрывное единство со своей матерью). Здесь, следовательно, появляется субъект, помеченный Другим, однако полностью поглощенный восстановлением этой потери, с целью воссоздать Одно (Un): «он выдыхается» (il s’oupire) [3] как говорит Лакан. На потерю «изначального» Одного (Un), которую он переживает в воображаемом вследствие вторжения другого (его сестры, его подобной), он отвечает нулем, этим «ничто» своего отказа. Он определяет свою позицию по отношению к позиции маленькой незваной гостьи, выбирая питаться как она: словно новый Святой Августин, безмолвный и застывший в ненависти к тому, что, быть может, делает из другого того Одного (Un) для матери. Но, в то же время, за счет своего отказа есть пищу, соответствующую своему возрасту, он выделяется, приобретая сингулярность.

В своем семинаре 1986-го года «Создающее знак отличия» Жак–Ален Миллер описывает эту позицию как симптоматичную для всякого невроза: «Хотеть быть лучшим в своем жанре, где ты единственный (le seul)». Таково, по его словам, тайное пожелание субъекта, и здесь оно, безусловно, присутствовало. Можно рискнуть, выдвинув эту гипотезу, поскольку симптом говорит еще до того, как субъект с помощью анализа сможет проникнуть в его смысл. Таким образом, из явлений, о которых сообщает мать, можно логически вывести связь между невротическим ребенком и другим (в данном случае — новорожденной): стратегия Пьера покоится на тайной надежде, что Один–сам–по–себе (l’Un–tout–seul) может стать Одним–целым (l’Un–tous), из которого он, однако, исключает себя, поскольку именно он является тем, кто мыслит множество других. Свидетельство тому и его поведение в школе: одиночество, молчание, агрессивность в отношении других, других ему подобных, всех тех, кто посягает на его стремление создать Одно (Un) с материнским Другим. Таким образом, с самого начала перед этим субъектом предстает драма нехватки бытия.

Есть две территории: территория матери и ребенка (приемная) и моя территория (кабинет). И есть объект — маленькая машинка, с которой я сначала играю, а потом толкаю за порог. Поначалу я забирал ее сам, потом он заинтересовался ею, согласился подтолкнуть ее обратно — эдакая примитивная игра в мяч — а затем и отойти от мамы. И, наконец, после долгих колебаний, Пьер сам пересек порог моего кабинета. Еще чуть позже, спустя несколько сеансов, дверь за ним сможет закрыться, не вызывая у него тревоги. Недели, показавшиеся мне годами…

В этой маленькой машинке ребенок соглашается отказаться от части самого себя: той части, которая сделала его Одним (Un) с матерью и которая проявилась в непринятии себе подобного, а также через ограничение речи. В своем комментарии фрейдовского Fort–Da из Семинара XI Лакан дает нам ценное указание: «Истинный секрет игры, говорит он, — это радикальное разнообразие, которое образует повторение само по себе». Следовательно, если мы внимательно последуем этому указанию, то тем, к чему стремится субъект в этот момент, окажется вовсе не мать (которую нужно создать вновь или отсутствие которой нужно репрезентировать), а скорее Vorstellungsrepräsentanz.
(К слову, таким же образом Лакан говорит о том, чем становится аналитик в конце анализа). Иными словами, игра ребенка нацелена на повторение травматической потери, чтобы найти для нее «живое означающее» (означающее отцовского фаллоса), которое ориентирует травму в направлении завершения траура по оторванному объекту и представляет причину материнского желания.

Субъект, таким образом, производит повторение, сам себя подсчитывает и вновь исключает из подсчета то тут, то там: такова машинка, направленная к Другому материнского желания, дабы возместить потерю, «которую испытывает живое существо, наделенное полом».

Он будет «выискивать в Другом» означающее, которое позволило бы дополнить его бытие. Именно таков смысл (Ж.-А. Миллер, 1986) второй гипотезы Парменида, на которую ссылается Лакан, когда повторяет: «Есть что-то от Одного» (Y a d’l’Un). Согласно этой же гипотезе, субъект означающего стремится восполнить потерю бытия, которое является его собственным бытием «говорящего существа» (d’être parlêtre), в самом языке. Лакан иногда напоминает нам, что именно этого и требуют разработки концепции кастрации в психоанализе. Это момент, где все гипотезы возможны. «Все, что существует для других, существует также и для него»[4], — говорит Ж.-А. Миллер. К какому же господскому означающему он сможет обратиться?

За эти несколько месяцев симптом, выражавшийся в отказе говорить в школе, исчез. Исчезла и агрессия в отношении себе подобных. Появляется примечательный рисунок: улитка, которая, испугавшись, возвращается в свою раковину и покоится в море (франзуское la mer, море, звучит так же, как la mère, мать — Прим. ред.) Постепенно улитка становится все смелее и проблема, в которой загадка найдет способ обозначить себя, выходит на свет: становится понятно, что это сексуальная проблема.

Первый рисунок показывает мальчика без половых органов и без рта. Второй —младенца, наделенного мужским половым органом. «Он писает на себя» и «сердится». После чего следует возврат к первому мальчику, чтобы и ему добавить половой орган, струю мочи и широкую улыбку: это, конечно, фаллическое ликование, но нарциссическое, поскольку «быть» и «иметь» неразличимы.

Далее — рисунок зеленого человечка с французским флагом в руках (и этот сложный образ я хотел бы особенно подчеркнуть), который сопровождается таким комментарием: «Из-за того, что он зеленый, мы не знаем, черный он или белый, но благодаря флагу мы знаем, что он француз».

Впоследствии различные рисунки указывают на нехватку под эгидой нехватки обладания. Таковы, например, будильник без стрелки или скрывшийся на вершине эскалатора маленький мальчик, который остается один после закрытия магазина, чтобы стащить часы.

В эпизоде 3 мы видим, как для того, чтобы ответить на нехватку, в ход идет серия метонимий объектов, которыми было бы хорошо обладать. Здесь флаг играет особую роль — роль знака отличия (как говорит о нем Ж.-А. Миллер в своем курсе 1986 г.): это означающее, которое затрагивает бытие, оставаясь при этом в области регистра означающего, но которое также имеет воображаемую ценность герба, которую язык столь хорошо выражает.

Об этом свидетельствует ответ, который дает Пьер, и который, следует отметить, не проводит различий в плане половой идентификации. Этот ответ, напротив, устанавливает принадлежность к более крупному множеству, нежели множество идентификаций, — множеству, включающему всех, кто не знает, кто они такие: черные или белые, мужчины или женщины. Здесь в развитии этого логического времени возникает момент заключения: это заключение, которое позитивно определяет то, чего не хватает для бытия. Это — говорит Миллер, — третья гипотеза Парменида, которая следует из второй и продолжает ее. Здесь, обращает он наше внимание, «являет себя бытие, подлежащее затмению, оно может умереть, оно рождается, и т.д.» Именно это и происходит в эпизоде 4, который отмечает (предварительное) заключение, поскольку указывает на природу объекта, замещающего потерю существа, наделенного полом.

Ребенок рисует три бутылки в форме флага, но это бутылки… с ядом. На следующем сеансе он рассказывает о том, как этот яд применять: с его помощью можно поджечь хвосты всех животных, живущих в море (матери) (mèr(e))[5]: медуз, змей, скорпионов, крабов. И лишь муравей (une fourmi, во французском существительное женского рода — Прим. ред.) — женское существо на месте исключения — избегает общей участи и строит свое гнездо, «чтобы скорпион не ужалил его». Всё это опасные животные.

(Вспомним здесь наслаждение отказа от пищи и отметим применение этого опасного наслаждения к месту, ранее обозначенному как место нехватки). Как раз-таки в этот момент я в общих чертах напоминаю ему о разнице полов. Он отвечает мне рисунком: флаг и его имя, написанное в цветах триколора.

Так, флаг — ответ на загадку тех, кто не знает, — повышается до ранга господского означающего, в котором отпечатывается имя субъекта — Пьер. И решение это создается на основе желания.

Именно в такой последовательности в ходе лечения метафора сочленяется с именем. Означающее, которое находится по ту сторону всех других, появляется снова уже не только в качестве носителя загадки, но и как ответ на нее. Это означающее отождествляется с именем субъекта после того, как наслаждение было приписано животным с хвостами[6] (чьи хвосты (queue) при этом были старательно зачеркнуты) (-ϕ).

Представленное здесь — это операция кастрации, посредством которой буква убивает наслаждение (локализуя его), наслаждение, которое ранее было предназначено для того, чтобы тревожить мать. Следовательно, это и есть поворотный в лечении момент, когда субъект, обеспеченный господским означающим, под которым он размещается, имеет возможность произвести свое заключение.

Он не отдает руководство желанием в руки девочек, и он нисколько не заинтересован в решении, которое могло бы привести его к тому, чтобы у него появились дети. В этом смысле данный случай отличается от случая Ганса, в отношении которого Лакан указывает нам, что в конце лечения с Фрейдом мальчик выбирает решение в виде инвертированного Эдипа с фантазмом о водопроводчике и его сверле. Пьер же целенаправленно выбирает сторону отца: они на одной стороне, в одном вертолете, под одним флагом.
На основании этой идентификации с господским означающим субъект может начать устанавливать весь спектр будущих фантазмов и идентификаций, поскольку кастрация еще не была полностью символизирована, хотя вход в Эдип уже был осуществлен. Предстоит сделать еще несколько оборотов требования, поскольку симптом отказа от пищи сохраняется несмотря на то, что его смысл стал совсем другим: теперь Пьер говорит мне, что он делает это, чтобы позлить своего отца, что ему удается. Таким образом, он адресует своему родителю упреки за то, что тот «сделал его так скверно (si mal foutu)». В данном случае это не такой уж плохой знак.

Я подведу итоги в форме нескольких замечаний.

1 — Не все имеет одинаковую значимость в воображаемом регистре. В год, когда Лакан произносит «Третью»[7], он напоминает, что именно воображаемое делает сновидение хранителем сна. Однако на некоторых образах отпечаток нарциссизма Я (moi) слабее. Так происходит со знаком отличия и меткой.

2 — Особенность этих двух знаменательных образов в том, что они представляют два полюса, между которыми диалектизируется отношение субъекта к Другому: Другому означающего, часто представляемому Лаканом в форме единичной черты, и Другому тела, который традиционно воображается в психоанализе в форме частичного объекта, отождествляемого с его субстанцией. «Оно вообразимо с помощью того, что мы способны использовать для подобного воображения, а именно, с помощью того, что сосется, что испражняется, что создает взгляд, что фактически укрощает взгляд, а также с помощью голоса» (9 апреля 1974 г.), говорит Лакан, уточняя относительно объекта а, что все это вовсе не значит, что он воображаемый. Выделение этих двух образов в данном случае дает возможность показать, что они — больше, чем просто образы. Знак отличия назван так, поскольку в этом случае этот образ является чем-то большим, чем просто флаг. Он не просто является S1, с помощью которого имя и субъект идентифицируются в одном и том же: флаг — это также означающее, из которого появляется загадка «Чем я являюсь в мире?», и которое указывает тем самым на разрыв субъекта с самим собой. Точно так же и бутылка в качестве метки — это не просто означающее, которое позволяет представить влечение в воображаемом. Этот случай демонстрирует нам (и этим он интересен), что она также является тем, куда может прийти наслаждение, дабы локализоваться. Локализоваться в месте, где мужской половой орган хотя и представлен посредством животных, имеющих хвосты (queue), в то же время является местом, где в теле записывается нехватка. Метка, таким образом, появляется как «ореол фантазма» (Семинар XVII), но в то же время как первое появление прибавочного наслаждения.

3 — Именно это двуличие (лик субстанции и лик нехватки) и придает двум этим образам их особую ценность, что позволяет им сочленяться друг с другом (таковы бутылки в форме флага), а также быть связанными с отцом: одному образу через черту идеала, другому — через черту наслаждения и отказ от кастрации.

4 — Это дает представление о том, как в лечении ребенка субъективируется симптом. И происходит это не путем приобретения знания о наслаждении, которое оживляет фантазм, но скорее путем конструирования того, что Фрейд называл инфантильным неврозом: формированием всех черт враждебности в отношении родителей. Возможно, именно так можно схватить то, что отличает лечение ребенка от лечения взрослого: в случае ребенка оно производится, отталкиваясь от Другого, который не является лишенным полноты (Autre qui n’est pas décomplété). Мы говорим в таких случаях, что аналитик заступает на позицию представителя кастрации на мужской стороне формул сексуации, тогда как после встречи с Другим полом для Лакана лечение больше не предстает в форме управляемой паранойи в той мере, в какой возникает уверенность в неполноте Другого и в его неконсистентности, а не только в его бессилии.

[1] Имеется в виду фраза «Это не точный образ, это просто образ» («Ce n’est pas une image juste, c’est juste une image»), которая появляется в фильме 1970 года «Ветер с Востока», созданном Годаром в составе Группы Дзиги Вертова. Если в фильме акцент делается на том, что образ не может схватывать некоторые исторические события и их последствия (в частности, изображения Мао и Сталина для Годара не являются адекватным образом репрессий), то, переворачивая эту фразу, автор расставляет акценты совсем иначе, указывая нам, что те образы, о которых он будет говорить, действительно «точные». — Прим. пер.

[2] Речь идет о теории привязанности, разработанной британским психиатром и психоаналитиком Джоном Боулби во второй половине XX века. — Прим. пер.

[3] Игра слов: soupire «воздыхать», «томиться по чему-либо» и ou pire «или ещё хуже»; воздыхания по утраченному не восполняют потерю, а делают лишь хуже.

[4] Аллюзия на диалог Платона «Парменид»: «И есть для него имя и слово, и оно именуется и о нем высказывается; и все, что относится к другому, относится и к единому.» (Цит. по: Платон. Собрание сочинений в 4 т. Т. 2/Общ. ред. А. Ф. Лосева, В. Ф. Асмуса, А. А. Тахо-Годи; Примеч. А. Ф. Лосева и А. А. Тахо-Годи; Пер. с древнегреч. М.: Мысль, 1993. C. 393) — Прим. пер.

[5] Во французском языке слово mer (море) звучит так же, как mère (мать). — Прим. пер.

[6] Хвост (la queue) по-французски также обозначает мужской половой орган — Прим. ред.

[7] Речь идет о выступлении на VII конгрессе Парижской школы фрейдизма (l’École freudienne de Paris) 1 ноября 1974 года в Риме, известном как «Третья Римская речь». — Прим. пер.

Перевод с французского Анастасии Мазко. Редактура Глеба Напреенко.

Оригинальный текст: La Cause freudienne, №30, 1995. P. 19-22.