XXIV Конгресс НЛШ предлагает поставить вопрос о вариациях истины в психоанализе. В неологизме «varité»[1] Лакан сгустил вариации истины, производящиеся в анализе по мере последовательно возникающих откровений. Он говорит, что нужно открыться измерению истины как переменной и добавляет: то, что говорит анализант – это не истина, а разноистинность (vari(é)té) синтома. На протяжении всего своего учения Лакан никогда не отказывался от отсылки к истине: ни подходя к ней сначала как к Истине (La vérité), ни позднее, рассматривая ее как истину плюралистичную, изменчивую и лживую. И все же одна константа остается: сочленение истины или эффектов истины со структурой языка и речи, даже с «первичным бульоном языка»[2].

С самого начала Лакан выделяет измерение речи, которое отличается от выражения и опосредования – измерение откровения. Откровение связано со снятием покрова с истины предположительно скрытой, завуалированной, и совпадает с моментом видения. Таким образом, истина проходит путь от раскрытия к увиливанию или ускользанию, тогда как анализ определяется как серия откровений, уникальных для каждого субъекта. В своем основополагающем тексте «Функция и поле речи и языка в психоанализе»[3], Лакан противопоставляет полную речь и пустую речь: полная речь – это та, в которой реализуется истина субъекта. С этой точки зрения истина откровения относится к истине в речи. «Тем самым мы сталкивается с реальностью того, что ни истинным, ни ложным не является[4]». Здесь реальность – это не достоверность и не соответствие некой объективной реальности. Вовсе не согласованность слова и вещи обосновывает истину речи. Сам Фрейд после длительных исследований пришел к отказу от веры в объективную реальность травм – на уровне бессознательного их невозможно отличить от «нагруженных аффектом фикций[5]». Жак-Ален Миллер впоследствии сформулирует это следующим образом: в анализе «речь идет не о том, чтобы говорить то, что есть», но «о том, чтобы создавать истину из того, что было. При этом существует то, что не смогло стать истиной – травма, то, что создает дыру […] Речь идет о том, чтобы включить в дискурс то, что не смогло занять в нем свое место»[6].

Однако, прежде всего, нужно отметить, что о новизне фрейдовского открытия Лакан будет говорить в свете того, что совершает вторжение в дискурс субъекта, дискурс, который «разворачивается, как правило […] в режиме заблуждения, непризнания и даже запирательства»[7]. Истина возникает из ошибки, оговорки, ошибочного действия, из того, что дает сбой, «раскрывая позади себя истину», другой смысл. Она появляется в режиме спотыкания, прерывающего ход повествования субъекта и выходящего за его пределы. «В обознании истина хватает ошибку за шиворот»[8]. Это означает, что субъект не знает того, что он говорит: он всегда говорит больше, чем хочет, и больше, чем знает, как именно сказать.

В тексте «Новый союз с наслаждением»[9] Ж.-А. Миллер уточняет: на начальном этапе Лакан считал, что анализ является для субъекта поступательным движением Истины в единственном числе, которая должна быть вписана в непрерывность истории. Сам термин «история», в том значении, в котором его использует Лакан в работе «Функция и поле речи и языка», соответствует термину «бессознательное». «Бессознательное — это та глава моей истории, которая отмечена пробелом или покрыта ложью: это глава, подвергнутая цензуре»[10]. Анализ – не что иное, как реконструкция этой истории. Методичное снятие вытеснения, снятие вуали позволяют восстановить непрерывность истории и обнаружить скрытую истину. Фрейдовский опыт работы с истеричками привел его к тому, чтобы не путать биологическую память с воспоминанием, относящимся к реконструированной истории субъекта. Последняя предполагает повторную субъективацию события и преобразование его структуры в последействии. Вот почему поначалу Лакан определял анализ как усвоение субъектом своей истории в той мере, в какой она складывается посредством речи, адресованной другому.

Позднее относительно случая Доры он использует выражение «развёртывания истины», имеющее отношение к «диалектическим переворотам»[11] и, следовательно, к продвижению анализа. Вытеснение и истина, таким образом, являются антонимами. «Само понятие вытеснения вызвано, затребовано, призвано опытом откровения»[12]. Однако в своем возвращении к Фрейду Лакан главным образом будет восстанавливать острие его открытия, уходящее от достоверности фактов. Во «Фрейдовой вещи» он уточнит, что важнейшее открытие Фрейда состоит в утверждении, что «оно говорит, и говорит там, где меньше всего этого ожидали: там, где оно страдает»[13]. «Я, истина, я говорю»[14]. Здесь следует подчеркнуть, что это предложение в первую очередь является именно актом высказывания, а вовсе не высказыванием, относящимся к уровню Эго и утверждающим личную убежденность в противовес общепринятому мнению.

Лакан начал с того, что противопоставил истину знанию, подчеркивая примат первой над вторым. В частности, в парадоксе Менона он нашел подтверждение тому, что «эпистема, знание, связанное с формальной согласованностью, не покрывает все поле человеческого опыта»[15]. В отношении alèthès doxa, истинного мнения, Лакан отмечал, что «существует истина, которая не схватывается в связном знании»[16]. Подобно диалектическому процессу, разворачивающемуся в этом диалоге между Меноном и Сократом, Лакан подчеркивал прорывающееся и созидательное измерение истины, в котором мы работаем, и которое не является измерением уже сложившегося знания.

Впоследствии Лакан откажется от этой оппозиции истины и знания. Нужно будет дождаться его «Предложения об аналитике Школы», чтобы увидеть, как он формализует их сочленение в матеме аналитического дискурса. Истину и знание уже нельзя представить как две отдельных категории. «То, что в момент рождения предстает как истина, регистрируясь и оседая, становится знанием»[17]. Предложение о переходе вписывается в эту перспективу знания о бессознательной истине. Сначала истина, проявляясь через свободные ассоциации, представляется как не-знание, но затем она обретает форму знания. «Она сочленяется в цепочку букв столь точных, что, по словам Лакана, при условии, что ни одна из этих букв не пропущена, не-знание организовывается как рамка знания»[18]. Аналогичным образом, через знание Лакан формулирует изменение, происходящее в конце анализа: от бытия желания к бытию знания. Можно заметить, что это уже не вопрос истины, говорящей «я говорю», но «истины, закованной в цепочку, очищенной от значения, и, как следствие, страсти»[19]. Аналитический диспозитив состоит, таким образом, в том, чтобы собирать означающие, обладающие значением истины, те означающие, которые были учтены субъектом. Это предполагает акт аналитика, необходимый, чтобы выделить их.

Тем не менее в итоге Лакан придет к обесцениванию знания с точки зрения подступа к реальному. В своем Семинаре «Ещё» он будет использовать термин «разглагольствование относительно знания о йазыке». Структура языка, таким образом, сводится к фикции, тогда как бессознательное мыслится как «умение обходиться с йазыком»[20]. Но что в таком случае происходит с истиной? Что становится с откровениями?

Эффекты откровения знаменуют аналитический путь до определенного момента. Они свидетельствуют о том, что истина производится в речи, именно поэтому Лакан заявил, что истина обладает структурой фикции. Он сразу же уточнил, что понятие «фикция» не означает ничего иллюзорного или обманчивого. Свидетельство тому – вымышленный характер инфантильных мифов и теорий о сексуальности. Структура их повествования позволяет обращаться к темам смерти, существования и не-существования, то есть к темам, относящимся к порядку невыразимого. Более того, она составляет неотъемлемое измерение аналитического опыта. Тем не менее анализ может быть доведен то регистра, в котором истина больше не действует – до наслаждения, точки ограничения повествования, исполненного откровениями. Мы не можем ни сказать истину о наслаждении, ни высказать истину целиком. В связи с этим отметим, что Лакан никогда не переставал выступать против идеи о проницаемости слов относительно Вещи, не переставал воспринимать истину как целое (tout). Остается либо кружение вокруг да около, либо между-сказанное. Следовательно, речь, учреждаемая аналитическим дискурсом, относится к вымыслу, к лживой истине. Язык – это кажимость, и, в свете реального, он может лишь лгать. В случае Эммы Фрейд уже отметил функцию proton pseudos. Глагол «лгать», следовательно, не связан с противопоставлением между правдой и обманом.

Начиная уже с первого Семинара, Лакан подчеркивал, что речь разворачивается в измерении обманчивой истины. Истина – это ложь, поскольку она зависима от повествования, от строения, от смысла, придаваемого событиям. Отсылку к «Предисловию к английскому изданию Семинара XI», в котором Лакан использует термин «лживая истина», можно прочесть в качестве контрапункта к тексту «Функция и поле…», как нас уже призывал сделать это Ж.-А. Миллер. Там Лакан упоминает другой регистр, где истина более не в ходу, за исключением случаев лжи, – регистр наслаждения и его удовлетворения. Таким образом, лживая истина превращается в разглагольствование знания о реальном, что не мешает тому, чтобы эффекты истины производились и аналитик был к ним внимателен. «Психоанализ – то, что производит истинное, но как стоит это истинное понимать? Это разрез смысла, пустой смысл»[21], говорит Лакан.

Для Лакана истина недостижима без повествования, которое восстанавливает непрерывность истории субъекта, придавая смысл тому, что не смогло сказаться или сказалось плохо. Повествование «[занято] тем, что в реальности субъекта осталось в виде дыры, [чтобы придать] смысл его травмам, неизгладимым образам, монументальным сценам»[22]. Речь идет о том, чтобы восстановить непрерывность между этими дырами, рассказывая историю другому. Однако в итоге Лакан заместит идеал восстановленной в своей непрерывности истории концепцией прерывистой истории, сделанной из разрозненных кусочков, осколков, внезапных появлений, откровений. Прерывистость повествования подвергает сомнению идею единственной и однозначной истины.

«Сама артикуляция аналитического дискурса побуждает анализанта конструировать, плести паутину лживой истины, истины изменчивой и непостоянной, которая бесконечно скатывается в ложь и является лишь переходной, плести её из случайностей прошлого и повседневности»[23].

Таким образом, в анализе мы имеем дело с последовательностью откровений, где последующие могут ставить под сомнение предыдущие. Более того, своими интервенциями и пунктуациями акт аналитика участвует в варьировании истины. Именно так бессознательное обретает смысл, и смысл этот не перестает интерпретироваться вновь и вновь. Истина варьируется, множится, в то время как исто/ерия (l’hystoire) понимается отныне как то, что конструируется для другого в измерении переноса. Не существует идеальной непрерывности, но есть история, разворачивающаяся в переносе, сингулярная история.

Ясно одно: varité, вариации истины остаются в центре внимания психоанализа. В эпоху постправды он идет вразрез с общепринятым дискурсом, из которого исчезла отсылка к истине, а вслед за этим последовали обесценивание и даже деградация речи. Цель нашего конгресса будет заключаться в том, чтобы подчеркнуть этическое измерение отношения субъектов к истине, к речи – само условие их способности к анализу. «Анализ – это испытание истины, в ходе которого мы пытаемся говорить правду, а компаньон в виде аналитика присутствует, чтобы поселить в нас определенную страсть говорить эту правду»[24].

[1] Lacan J., « L’insu que sait de l’une-bévue s’aile à mourre », leçon du 19 avril 1977, inédit.
[2] Ibid.
[3] Лакан Ж. Функция и поле речи и языка в психоанализе // Лакан Ж. Написанное. М.: Ад Маргинем Пресс, 2024. 109-205 с.
[4] Там же, с. 130.
[5] Freud S., Lettres à Wilhelm Fliess, 1887-1904, Paris, PUF, 1956, lettre 69 du 21 septembre 1897, p. 191.
[6] Miller J.-A., « L’orientation lacanienne. Choses de finesse en psychanalyse », enseignement prononcé dans le cadre du département de psychanalyse de l’université Paris 8, cours du 18 mars 2009, inédit.
[7] Лакан Ж. Семинары. Книга I: Работы Фрейда по технике психоанализа. М.: Гнозис, 2009. С. 348.
[8] Там же.
[9] Cf. Miller J.-A., « Une nouvelle alliance avec la jouissance », La Cause du désir, no 92, avril 2016.
[10] Лакан Ж. Функция и поле речи и языка в психоанализе // Лакан Ж. Написанное. М.: Ад Маргинем Пресс, 2024. С. 134.
[11] Лакан Ж. Слово о переносе // Лакан Ж. Написанное. М.: Ад Маргинем Пресс, 2024. С. 88.
[12] Miller J.-A., « La vérité fait couple avec le sens », La Cause du désir, no 92, op. cit, p. 87.
[13] Лакан Ж. Фрейдова вещь, или Смысл возвращения к Фрейду в психоанализе // Лакан Ж. Написанное. М.: Ад Маргинем Пресс, 2024. С. 301.
[14] Там же, с. 296.
[15] Ж. Лакан. Семинары. Книга II: «Я» в теории Фрейда и в технике психоанализа. М.: Гнозис, 2009. С. 26.
[16] Там же.
[17] Miller J.-A., « Le paradoxe d’un savoir sur la vérité », La Cause freudienne, no 76, décembre 2010, p. 124.
[18] Ж. Лакан. Предложение об аналитике школы // Международный психоаналитический журнал № 4. Гнозис, Фрейдово поле, 2014. С. 10.
[19] Miller J.-A., « Le paradoxe d’un savoir sur la vérité », op. cit., p. 129.
[20] Ж. Лакан. Семинары. Книга XX: Ещё. М.: Гнозис, 2011. С. 165.[21] Lacan J., « L’insu que sait… », op. cit., leçon du 10 mai 77.
[22] Miller J.-A., « La vérité fait couple avec le sens », op. cit., p. 88.
[23] Miller J.-A., « L’orientation lacanienne. Choses de finesse en psychanalyse », op. cit., cours du 11 février 2009.
[24] Miller J.-A., « La passe bis », La Cause freudienne, no 66, juin 2007, p. 211.

Перевод с французского Анастасии Мазко