На самом деле в психоанализе смотреть не на что – в нём всё должно быть сказано. 

В этом крушении образа что-то, однако, выживает.[1]

Конечно, мой анализ был отмечен множеством интерпретаций и скандирований. Однако именно три сна приоткрыли, – и тем самым ослабили, – тот способ, которым говорящее существо было увязано с наслаждением. Итак, это три сновидения перехода в той мере, в которой, как говорит Ж.-А. Миллер, “Переход означает что-то вроде видеть окно и познать себя как субъекта влечения – то есть познать то, чем вы наслаждаетесь, совершая круг за кругом в беспрестанной неудаче^[2]”. Окно – это объект а как дыра^[3].

Итак, что я увидела сквозь дыру взгляда?

Первый сон пробудил меня: это сцена каннибальской трапезы, разыгрывающейся за кулисами режима Пола Пота – камбоджийского диктатора, который, как я знала от происходившей из Камбоджи приёмной дочери моей тёти, был не против при случае отведать человеческой плоти. Я увидела в этом сне сквозь дыру взгляда “фразу-образ” моего фантазма, сведённого к аксиоме: “ребенка едят”. Я увидела координаты моего способа наслаждения: субъект, представляющий, как его пожирает другой. Это был мой фантазматический ответ на позицию наслаждения моей матери-мученицы, позицию, которую она разыгрывала по образцу веления Христова, произнесенного на Тайной вечери: “Примите и вкусите от него все, ибо это есть тело моё”. Позиция эта была слишком реальная: её тело, преподносимое как жертвенная пища, было телом, отмеченным ампутацией (в других свидетельствах перехода Вероник Воруз указывала на важность несчастного случая, произошедшего с её родителями в горах, где мать упала, в результате потеряла ногу и вынуждена была ходить на съемном протезе  – прим. ред.). Увидев сцену фантазма сквозь “окно, которое я собой представляла”, я пробудилась к его железному закону : он и был ничем иным, как таким законом.^[5]

Второй сон меня отделил: поднимаясь по горному маршруту и срезая угол по тропке, я становлюсь причиной обвала, обернувшись, я вижу оторванную (arrachée) ногу, появляющуюся из-под груды камней. Я выделяю это означающее, и оно становится именованием: “та, которая à l’arrache” (французское выражение, которое может переводиться как “тяп-ляп”, “резко”, “с усилием” – прим. ред.). Это имя синтома^[7], произнесённое^[8]  в ходе сеанса, который, логически, был последним. Здесь на кону статус тела-образа. Я вошла в мир как запасная часть для Другого тела, тела на запчастях. “Отделиться, не отрываясь^[9]” – так я назвала свое первое свидетельство перехода : оторванная нога из сна позволила мне увидеть мой статус члена тела Другого, статус, который вызывал во мне много тревоги, когда речь заходила о каком-либо членстве. Это именование произвело эффект на наслаждение: я больше не была той, кто проводит свое время, отрывая тексты от тела в последнюю минуту; и даже если мой “влеченческий стиль”, как я назвала это на “Вопросе Школы”, остается в духе “нельзя терять времени^[10]”, теперь я могу выдерживать жизнь в настоящем.

Третий сон, сон после перехода (rêve d’outrepasse), принёс мне облегчение: моя позиция, как в жизни, так и в качестве аналитика, сохраняет следы фантазматических остатков, позиции, упорядоченной фразой  “Примите и вкусите от него все”, – снова! В конце лета, по возвращении из горной поездки, мне приснилось, что мы с моей матерью балансируем между двух скал над пустотой. Я кричала ей, чтобы она помогла мне, поскольку это именно из-за неё я оказалась в таком бедственном положении (mauvaise passe, буквально “плохом переходе” – прим. ред.). Она упала. Я посмотрела вниз и обнаружила, что её тело разместилось вальтом вместе с телом моего отца, который тоже упал, это было положение эмбрионов близнецов, которых они потеряли во время их несчастного случая. Когда я увидела эту сцену, которая реорганизовала элементы семейного романа так, что мне нечего там было делать, то это позволило пасть моему сверх-я (surmoi), пасть моей сверхполовинке (surmoitié) –  моей матери – партнёру моего наслаждения.  Я почувствовала себя освобожденной от жертвенного наслаждения –  стремления отдать все ради дела (cause), в том числе и ради дела психоанализа. Но, доказывая тем самым, что сверх-я – это двигатель желания, на место стремления болтать о деле (causer pour la cause) пришло “нечего сказать”, которое замкнуло мой рот на самом себе в последней мутации орального наслаждения.

Видеть через дыру взгляда, в моем случае, — значило суметь обнаружить то место, где воображаемое тело увязалось с наслаждением. В трёх снах я не представлена: я вижу то, что захватило мое наслаждение через “окно, которое я собой представляла”.

[1] Miller J.-A., « L’image reine », La Cause du désir no 94, p. 20.

[2] Miller J.-A., op. cit. p. 28.

[3] «Как дыра объект a может быть эквивалентен рамке, окну как тому, что противоположно зеркалу. Объект а нельзя схватить, особенно в зеркале. Лакан, который много времени экспериментировал с зеркалом,  подчёркивает это. Речь идёт, скорее, об окне, которое мы сами образуем, открывая глаза», op. cit.

[4] Op. cit.

[5] По этому поводу см. Lakant.

[6] Miller J.-A., “L’être et l’Un” [2011], не опубликовано.

[7] Laurent É., « Le “nom de jouissance” et la répétition », La Cause freudienne no 49 [2001], p. 31.

[8] Согласно формуле Ж.-А. Миллера «Акт высказывания, dire, — это форма речи которая отличается от производства события» в тексте «Бессознательное и говорящее тело в XXI веке», Международный психоаналитический журнал No 7, с. 31. Перевод этой фразы скорректирован для настоящей публикации.

[9] Voruz V., « Se séparer sans s’arracher », La Cause du désir no 92, p. 169-174.

[10] Voruz V., « Pas de temps à perdre », свидетельство в SLP (Милан, 12 июня 2016), на момент публикации этой заметки на французском готовилось к публикации в Mental.

Перевод: Анна Хитрова

Редактор: Глеб Напреенко

Оригинальный французский текст доступен по ссылке: https://www.hebdo-blog.fr/voir-par-le-trou-du-regard/