Для говорящего субъекта чувство жизни основывается на акте, на том, чтобы сказать «да». Сказать «да» тому, что его пронзает, что являет себя определенной вспышкой! Мы с легкостью узнаем в этом присутствие древнего символа жизни — фаллоса. Фрейд и Лакан исследовали все его лики, в результате чего он блекнет, теряет облик и уступает место… чему-то другому, к чему нужно подходить маленькими шажками.

Небольшими цветовыми мазками на полотно ложатся «эти маленькие синие, маленькие коричневые, маленькие белые пятнышки — капли, падающие с кисти художника [1]». Перед лицом этих пятнышек материи, смотрящих на него, художник своим жестом рождает композицию, которая отправляется на поиски взгляда. На поиски «интимнейшего ощущения жизни [2]» говорящих тел, сталкивающихся с тем, что мы называем картиной. 

Тонкими касаниями слов поэт заставляет существовать этот новый кусочек бытия — стихотворение, которое возвращает словам их звуковую материю, освобождает их для непосредственного, для того, что мы можем ощущать как наиболее настоящее: поэтический акт, в котором неожиданно, в лучах света или же во тьме кристаллизуется ощущение жизни [3].

Короткими музыкальными нотами композитор устремляется навстречу тишине, которую он создает внутри слушателя. Таким образом, он сдерживает беззвучные крики, обитающие в этом месте — крики боли и наслаждения. Облаченные [в музыку], эти крики получают место в концерте миров. Это ощущение жизни, пронзающее тела!

Своими изощренными ритуалами облачения современные денди конструируют себе новое тело, которое может осчастливить встряской (bon-heurt) социальные сети, пронизывающие нашу жизнь. Они показывают, как модный наряд, будучи стильным, позволяет наслаждению тела пробуждать желание у поклонников, — желание стиля, способное вызвать привыкание, но при этом животворящее.

Что же происходит в этом пространстве, которое художник создает между своим произведением и теми, кто его воспринимает? Ответим вместе с Лаканом: в пространстве произведений, через их видимости, столь таинственно заряженные красотой, художник осуществляет выработку того, что становится для нас прибавочным наслаждением.

Здесь тот, кто говорит, вносит в сеанс небольшие фрагменты говорящей материи: они смешиваются, перемещаются, сгущаются, накладываются друг на друга, они редеют, создавая паузы, каменеют. Они обретают форму требований, рассказов, индивидуальных мифов, фантазмов, признаний, откровений, криков. И для кого все это? Для слушателя, психоаналитика, чье телесное присутствие имеет значение.

Таким образом, в обширных картинах анализируемой речи среди беспорядка выделяются отдельные обломки речи, словно крупицы наслаждения, которые составляют «интимнейшее ощущение жизни» для того, кто говорит.

Вот сборник, который мы хотим подготовить совместными усилиями в нашей Школе психоанализа, чтобы изучить это чувство, которое «прокладывает путь […] в глубины вкуса [4]» каждого анализанта и пронизывает нашу эпоху. Беспорядком здесь будет то, что для одного является симптомом, а для другого — недомоганием.

Аналитическая клиника — это встреча с симптомом, свидетельствующим о присутствии беспорядка, затрагивающего говорящее существо, «нарушениях, спровоцированных в интимнейшем узелке жизнеощущения субъекта [5]».

Опираясь на это замечание Лакана, Жак-Ален Миллер предлагает разместить клинические знаки этого беспорядка, как явные, так и скрытые, в зависимости от того, «локализуется ли он в том, как вы воспринимаете окружающий мир, в том, как вы ощущаете свое тело, или же в том, как вы относитесь к собственным мыслям [6]».

Таким образом, присутствие галлюцинаторных речей или знаков, появляющихся в реальном, отмечает беспорядок, который вторгается в субъективность. Это же происходит и тогда, когда абсолютное значение вины навязывается и отравляет мысли, например, в меланхолии. Иногда это проявляется не так явно: затуманенность мышления вводит замешательство, которое дает о себе знать в использовании языка. 

Присутствие тела как Другого для субъекта может вызвать «наиболее интимный беспорядок, брешь, в которой тело распадается [7]». [В таком случае] мы будем чувствительны к работе нового элемента, который заставляет тело держаться — к блуждающей боли, пятну на коже, шрамированию и др.

Нервная анорексия свидетельствует об этой чуждости тела в крайней форме. Отныне в один ряд с ней встают многочисленные симптомы, которые запускаются в период «пробуждения весны [8]».

Клиника подросткового возраста является парадигматическим примером моментов, когда говорящий субъект оказывается разобщенным со своим рассудком, телом и социальной группой, образуя нагромождение из разнородных идентификаций, способов наслаждения и мыслей, которые оборачиваются беспорядком как для самого субъекта, так и для его окружения. 

Прикосновение реального, сопровождающее синтагму «ощущение жизни» и изначально служившее знаком частного наслаждения, теперь заявляет о своих правах на сцене Другого цивилизации и устанавливает там свой закон беспорядка — абьюз, аддикции, катастрофы, неограниченное применение оружия. Как субъекты могут найти иное место, нежели место жертвы? Дети XXI века свидетельствуют о масштабе этого вызова, заставляя тех, кто имеет с ними дело, колебаться между восторгом и беспорядком, между высоким интеллектуальным потенциалом и синдромом дефицита внимания с гиперактивностью или без нее.

Как говорящее тело может пожелать взять на себя ответственность за беспорядок, существующий в точке сочленения этого самого беспорядка с ощущением жизни? Что субъект может знать об этом интимнейшем ощущении? Используя термин «экстимное», Лакан выделяет «то, что является для нас наиболее близким, оставаясь при этом внешним по отношению к нам [9]». Фрейдовский термин Unheimlichkeit [10] наиболее точно описывает аффект, сопровождающий это ощущение жизни в его субъективном возникновении как связь с чем-то чуждым в сердцевине самого привычного.

Здесь мы обратимся к великим фигурам — героям и героиням — которых Лакан задействовал в ходе своего преподавания. Все эти фигуры имеют непосредственное отношение к ощущению жизни, в том смысле, что  встреченное в тревоге или в страдании, в экзальтации или в радости — его присутствие, испытываемое как беспорядок, вызывает деперсонализацию говорящего тела, лишает его символических опор и доводит субъекта до того, что он ощущает себя полным ничтожеством. Однако, как это ни парадоксально, это и открывает для него абсолютно неожиданные возможности.

Эдип в Колоне, Антигона и ее ате, Созия, обманутый богами, Гамлет в могиле Офелии, Синь и Пансе де Куфонтен, Лол В. Стайн… а также сами писатели — Данте, Льюис Кэрролл, Жене, Жид, Джойс и другие станут нашими проводниками.

Поставив вопрос о «шаткости нашего способа [наслаждения], который отныне может быть лишь прибавочным наслаждением [11]», Лакан призывает современного субъекта взять на себя ответственность за прибавочное наслаждение в том виде, в котором оно представляется в цивилизации: как притягательность красоты и/или приманка наслаждения, объект-гаджет.

Прибавочное наслаждение — это имя, которое Лакан дал тому, что предстает перед субъектом, покуда он вступает на путь своего желания, когда Другой уже не дает ему никаких гарантий. Это цена, оплачиваемая монетой влечения — своими объектами а, обломками живого тела — если только субъект дал согласие на их потерю ради немедленного удовольствия, Ein unmittelbaren Lustgewinn, говоря словами Фрейда. Отныне, будучи освобожденными от этого слишком близкого наслаждения, они обретают возможность другого применения: стать меновой стоимостью на огромном глобальном рынке дискурсов, появиться там, чтобы их рыночная стоимость получила должную оценку — по справедливой цене.

Этот момент, однако, не без тревоги, не без опасности. Фактически, здесь говорящий субъект сводится к своему телу, к «своему изготовлению в качестве объекта а [12]». Перед ним остается лишь его вписанность в полость дискурса: «не-наслаждение, нищета, отчаяние и одиночество». Здесь, без сомнения, присутствует и влечение смерти, поскольку оно представляет собой встречу с возможным разрушением желания. В этом и заключается «интимнейший узелок ощущения жизни субъекта».

Это точка разворота. Теперь желание живет тем, чтобы более не прислуживать маскировке реального разрыва, находящегося в сердцевине наслаждения — разрыва отсутствия сексуальной связи. Фаллос обретает новую функцию. Говорящее существо (parlêtre) несет на себе дисгармоничную и сингулярную метку этой встречи; и оно может создать из нее возвышение, escabeau. 

Для этого нужно продвигаться вперед, пользуясь ключом прибавочного наслаждения, обращать свой взор на пятна видимого мира, открывать уши крикам и шепотам, искать свои предпочтения и выбирать инициативы — как свои собственные, так и исходящие от Другого большого, другого или другой малых — не так важно! Вот на что указывает нам вспышка ощущения жизни, когда она возникает — мимолетная и потрясающая, между Одним и Другим, между телом и наслаждением.

Важно, что здесь куется новое знание, знание, необходимое для противостояния сциентистским утопиям, претендующим на управлением нашим существованием, противостояния СМИ, проецирующим на наши экраны фантазмы о расчленении тел и их наслаждения, противостояния добрым пророкам, сулящим надежду, которая основывается на машинах-паразитах, вызывающих все большую зависимость.

Аналитический дискурс, будь то в опыте лечения или же в суматохе городских будней, не проповедует поиск смысла жизни, не обещает никакой жизненной энергии, не взращивает какую бы то ни было мудрость. Ощущение жизни идет более легкими шагами: вверенное случайности встреч, оно обозначает аффект, пронизывающий живое тело в той мере, в какой он неотделим от того, что субъект может о нем сказать — и это единственный серьезный путь к тому, чтобы его испытать и воспользоваться своим собственным вкусом к жизни.

Вот наша программа 56-х Дней Школы Фрейдова дела, которые пройдут 7 и 8 ноября 2026 года:

— Клинический день с работой в параллельных залах в субботу
— Пленарные заседания, охватывающие более широкое поле вопросов, в воскресенье.

Эти Дни не состоятся без вас!

1. Лакан Ж. Четыре основные понятия психоанализа (Семинары: Книга XI (1964)) / пер. с фр. А. Черноглазова. М.: Гнозис; Логос, 2004. С. 121.
2. Лакан Ж. О вопросе, предваряющем любой возможный подход к лечению психоза // Инстанция буквы, или Судьба разума после Фрейда / пер. с фр. А. К. Черноглазова, М. А. Титовой. М.: Русское феноменологическое общество; Логос, 1997. С. 111.
3. Bonnefoy Y. L’Inachevable. Entretiens sur la poésie. 1990–2010. Paris: Albin Michel, 2010. Paragraphe écrit à partir de notes de lecture. P. 218, 226, 299, 309.
4. Лакан Ж. Кант с Садом // Международный психоаналитический журнал. Специальный выпуск. Кант с де Садом. М., 2018. С. 12.
5. Лакан Ж. О вопросе, предваряющем любой возможный подход к лечению психоза // Инстанция буквы или судьба разума после Фрейда. Москва: «Русское феноменологическое общество», издательство «Логос», 1997. С.111.
6. Miller J.-A. Effet retour sur la psychose ordinaire // Quarto. 2009. № 94–95. P. 45.
7. Ibid. P. 46.
8. Cf.: Wedekind F. L’Éveil du printemps. Une tragédie enfantine. Paris: Gallimard, 1974; Lacan J. Préface à L’Éveil du printemps // Autres écrits. Paris: Seuil, 2001. P. 561–563.
9. Lacan J. Le Séminaire, livre XVI: D’un Autre à l’autre / texte établi par J.-A. Miller. Paris: Seuil, 2006. P. 224.
10. Cf.: Freud S. L’Inquiétante étrangeté et autres essais. Paris: Gallimard, 1985. P. 213–263.
11. Lacan J. Télévision // Autres écrits. Op. cit. P. 534.
12. Lacan J. Le Séminaire, livre XVI: D’un Autre à l’autre. Op. cit. P. 24

Перевод: Анастасия Мазко
Редактор: Инга Метревели
Корректор: Дина Силкина